способности - рассудка. Тем самым Кузанец решительно пересматривает

основания платоновско-пифагорейской традиции. При этом его постоянная

апелляция к числу и числовой символике отнюдь не свидетельствует о

противном. Во-первых, тут мы видим еще один пример столкновения разных

тенденций в мышлении Николая Кузанского: ему не удается до конца провести

то переосмысление, которому он подвергает даже наиболее близких ему

античных философов, в результате одни принципы он пересматривает и

отменяет, но другие, хотя они и оказываются явно связанными с первыми и

потому также должны подлежать пересмотру, пока остаются у него почти

неизменными. Поэтому у Кузанца можно встретить и утверждения, под которыми

подписался бы Плотин или Прокл, и такие утверждения, которые противоречат

принципам неоплатонизма. Это относится не в последнюю очередь именно к

философскому обоснованию математики. И во-вторых, само понятие числа

Кузанец толкует символически. "Я убежден, - говорит он, - что они

(пифагорейцы. - П.Г.), говоря о числе, имели в виду не число математическое

и происходящее из нашего ума - ведь само собой понятно, что это число не

есть принцип какой-нибудь вещи - но что они символически и доступным для

рассудка образом (rationaliter) говорили о числе, происходящем из

божественного ума, в отношении которого математическое число есть только

образ".

Как видим, Николай Кузанский хочет иметь дело с числом, происходящим из

божественного ума, а потому отвергает основы прежней математики, имеющей

рассудочное происхождение. Математика для Кузанца, пишет Эрнст Кассирер,

становится "подлинным, единственно истинным и "точным" символом

Скачать книгу<<НазадСтраницы книгиК разделуВперёд>>